lesnyanka (lesnyanka) wrote,
lesnyanka
lesnyanka

Флешмоб. Сказка. Художник и девушка.

ХУДОЖНИК И ДЕВУШКА.
СКАЗКА. Или как вы сами желаете...

Обогнув мусорные баки, девушка остановилась около длинного деревянного двухэтажного дома с рядом мезонинов, покрытого жёлтой, давно облупившейся краской и увитых виноградом, открыла скрипучие воротца, прошла по живописной тропинке вдоль запущенных клумб, и, наконец, энергично постучала кулаком в неприметную дверцу, ведущую с улицы прямым ходом на чердак. За стеной послышались поспешные, дробные шаги вниз по лестнице, задребезжал замок, и дверь открылась.
- Если ты мне сегодня же не доплатишь, я тут же ухожу! – заявила она, входя внутрь и оттесняя открывшего человека к ступенькам. Человек попятился, споткнулся, схватился за перила. Это был высокий мужчина лет сорока, худой, с выразительным бледным лицом и маленькой рыжеватой бородкой. Едва девушка открыла рот, выражение лица художника сменилось с радостного на тоскливое, лоб страдальчески сморщился. «А ведь я искал её всю жизнь», - подумал он. – «Что ж, каждая работа требует оплаты. Работа… выше всего».
- Словно в темницу залетела чудная бабочка, и тут же заговорила о деньгах, - попытался неловко пошутить он, спасая положение, но девушка, не слушая, прошла мимо и начала подниматься по тёмноватой скрипучей лестнице. Мужчина помедлил и пошёл следом. Оранжевая юбочка её колыхалась влево-вправо в такт движению ягодиц, которыми она ухитрялась изящно и зазывно покачивать при ходьбе всегда и при любых обстоятельствах. Они поднялись на необъятный чердак.
Девушка шла, уверенно лавируя между разбросанным хламом и сундуками. Было видно, что она давно освоилась в этой обстановке. Любому, увидевшему такое жилище, стало бы ясно, что здесь обитает безнадёжно бедный, из жалости пригретый владельцами этого унылого, обшарпанного, жёлтого дома, пусть и оплетенного плющом, виноградом и дикими розами. А обитателем сего убогого обиталища оказался этот самый рыжебородый молодой мужчина нелепого вида, которого девушка небрежно отодвинула со своего пути как надоевшую вещь: в потёртых джинсах, матросской рубахе и длинном фартуке, основательно и безнадёжно измазанных красками. Вся обстановка мансарды навевала уныние: потёртый диван, перетащенный туда хозяевами за ненадобностью; сундуки с каким-то старьём, кипы старых журналов, гора ломаных табуретов и стульев, которые в свободное время художник ремонтировал.
Единственным необычным и оживляющим, что затаилось на этой заброшенной, но обширной и жилой мансарде, были многочисленные картины, рисунки и эскизы, развешенные по стенам и свисающие с балок в строго выверенном порядке. Странные цветки, распустившиеся вольно и обласканные любовью хозяина. Косой свет, падающий с боковых оконцев, освещал их причудливо и игриво, делая неожиданные акценты. Так что ещё одним наблюдением любого случайного созерцателя стал бы вывод о том, что ради своего искусства рыжебородый готов на любые лишения, нищету, голод и прочие сомнительные почести незрячей Фортуны.
Девушка остановилось чётко посередине мансарды – на тщательно вымытом аккуратными руками пятачке, и обернулась нетерпеливо: - Ну?
Художник, потоптавшись на месте, подошёл к тумбочке, порылся в ней, вытащил деньги и начал, было, раскладывать.
– Я сама! – девушка подскочила мгновенно, взяла пачку банкнот и стала пересчитывать. Её губы алчно подрагивали.
- Спасибо, Кола! – Лина обернулась к нему с улыбкой. – Ты точен, как всегда!
Улыбка озарила её лицо, и на чётко вырезанных, твёрдых губах художника замаячило в ответ некое подобие улыбки. Однако радость его модели Кола не обманывала.
– Мне пришлось продать свою Флору, - пробормотал художник. – Ту, что тебе так нравилась…
Девушка довольно усмехнулась.
- С чего ты взял, что Флора мне нравилась? Эта тупая бабёнка с цветами вместо мозгов? – осведомилась она. – То, что у меня в руках, нравится мне куда больше. И имей в виду, сегодня у меня дела, я не смогу позировать долго.
Во рту у художника пересохло. Головная боль, утихшая, было, к утру, снова поднялась в нём вместе с печалью оттого, что хозяева уехали – значит, он будет голоден весь день, словно брошенный, бездомный пёс. Конечно, к вечеру Кола пошарит в хозяйской кухне – там часто остаются брошенные куски хлеба, иногда он просит его для стирания пастели, а можно поискать и под грушами, не свалилась ли, подъеденная червяком, спелая груша: не дай бог сорвать с дерева – хозяева ведут счет каждому плоду, идущему на рынок.
Но Кола знал, что только стоит ему начать работу, как отступят все неприятности и потребности бренного тела. Работа увлечёт его в иную жизнь, в иные дали.
- Тогда не будем терять зря время. Начнём, Лина, - сказал он нетерпеливо. – Может быть, мы всё-таки спустимся в сад – мне необходимо сделать несколько набросков при естественном освещении.
- Я не собачка, чтобы бегать туда-сюда. И ветер сегодня дует с побережья. Но если тебя устроят мурашки на моей коже… - ядовито сказала она.
Глухое раздражение поднялось в художнике откуда-то с самых глубин существа. Лине сегодня приспичило препираться. Если у неё с утра такой настрой, работа может сорваться. Даже непременно сорвётся. Она станет крутиться, капризничать, атаковать Кола провокационными, обидными вопросами и замечаниями с подковыркой, а то и поучать – это в последнее время удаётся ей особенно.
- В таком случае, верните мне деньги, - сказал он сухо, переходя на «вы». Девушка удивлённо вскинула на него безмятежные, невинные глаза, зелёные и прозрачные, словно у Водяной Девы: - Ты, видно, не в курсе нового денежного курса. Если пересчитать наши с тобой счета по новому, то выйдет, что ты мне не доплачивал. И тогда я имею полное право забрать сегодняшнюю сумму в счёт недоплаты, - сказала она своим медовым голосом медленно и вкрадчиво. Голос был красивый, бархатный, чувственный, с чудесными обертонами, но ледяной, словно у судьи.
Кола вздохнул раз, и ещё раз, глубоко, чтобы успокоиться. Его бросило в жар – неважный признак, может заныть сердце. Единственный выход – не трогать её и уговорить позировать, и уйти в работу, забыв обо всём.
- Я подумаю над новым курсом, - пообещал он. – Лина, пожалуйста, давай начнём сеанс!
Лина довольно улыбнулась, услышав умоляющие нотки в голосе Кола, и неспешно начала раздеваться, чтобы позволить художнику задрапировать себя в белоснежную хламиду. Затем встала на широкую свежевыструганную лавку, слегка расставив ноги для устойчивости, и взмахнула роскошной гривой золотистых волос, позволяя им самим лечь так, как хочется. Кола замер в восхищении, но позволил себе любоваться своей мучительницей лишь пару минут. Потом поспешно пододвинул этюдник и ящичек с красками – на всякий случай. И только потом позволил себе сдёрнуть с картины пёстрое и дряхлое покрывало.
Картина была почти закончена. Почти.
Это была очень странная картина, и никто, кроме художника, не смог бы сходу её объяснить. Она появилась в нём давно – ещё во время работы подмастерьем в студии старого Пазильо, прозванного «Пикколо» за пристрастие к изображению музыкантов и натюрмортов с музыкальными инструментами. «Пикколо» давно умер, потому что кроме музыкальных пристрастий у него было ещё одно, неистребимое и мощное – пристрастие к виноградному спирту. Кола остался совсем один. Он покинул родной городок и отправился скитаться, подрабатывая рисованием вывесок и дешёвых экспресс-портретов, и – собирая типажи для задуманного.
И вот теперь оказался в Альдомаре. В этой широкой, пристроенной мансарде, он проживал у далёких родственников, настолько далёких, что и родственниками они почти не были, и отрабатывал жильё во фруктовом саду, а также сторожа старую усадьбу. Здесь, в этом милом и жарком городке, он и встретил ту, которую искал. Модель для воплощения мечты своей жизни. Героиню своего фантастического сюжета.
Картина изображала длинную залу, похожую на театральный просцениум. Посередине, на возвышении, в развевающихся, светящихся белых одеждах, подняв к высокому потолку-куполу прекрасное лицо, поражающее правильными чертами, словно выточенными из мрамора гениальным резцом, стояла девушка. Рот её был приоткрыт в страстном призыве, руки протянуты вперёд, глаза вдохновенно сверкали. С двух сторон, из полукруглых арок на призыв стекались люди. Разные люди.
У самого порога примостился оборванный калека, увлечённо пересчитывающий свои гроши, а за ним, взявшись за руки, с любопытством и симпатией, выглядывали две девушки, сёстры-близняшки. Мужчина во фраке брезгливо шарахался от мальчишки-оборванца, устремившегося к пророчице с радостным возгласом. Отпрянула прочь тощая, как смерть, старуха с чёрными космами и фанатическим ужасом в глазах. Девочка-подросток в удивлении открыла рот, не зная, что делать. Вот высокий священник в чёрной сутане гневно воздел руки с крестом, а у него под боком маленький, уродливый горбач стремится к пифии, словно к последнему спасению. А совсем вдалеке художник написал самого себя – это Пигамалион, сложив руки на груди, молился на свою Галатею…
Люди словно выползали из своих нор, кто в мистическом страхе или ненависти, кто с надеждой, кто с недоверием, кто в слепой вере – так мотыльки собираются глухой ночью у яркого светильника.
Все вольные и невольные участники события были освещены зыбким, тревожным, багрово-алым отсветом, который лился из проёмов и верхних окошек, словно там, за пределами здания неведомого Храма, бушевал пожар. Он ложился на лица причудливо, кого-то затемняя, кого-то освещая слишком ярко, а чьё-то лицо полосовал бликами, делая уродливым и меняя его выражение.
Только на белую девушку не ложилось ни одного тёмного или зловещего отблеска. Белый свет будто изливался от неё, не позволяя себя пятнать. Но был слишком слаб, чтобы отогнать огненные отблески и высветить все закоулки.
Кола часто думал, что на его картине изображён сущий Ангел Небесный. Но, увы, его сивилла не предназначена для жизни земной. А потому – ей не стать Галатеей, как ему – Пигмалионом.
При взгляде на картину становилось ясно, что моделью для сивиллы в белом явилась Лина. Картина была почти закончена, но Кола боялся той минуты, когда положит на неё последний мазок. Картина забрала у него все силы, высосала, как пиявка, его кровь. Три тысячи набросков и эскизов предшествовали её появлению. Торопливых и лихорадочных, скрупулёзных и педантичных, неудачных и скучных – и великолепных в своей завершённости. Картина стала итогом первой половины его жизни, жизни беспорядочной, сумбурной и непутёвой, без любви, без достатка, без дружеской поддержки. Кола порою страшился и не верил, что картина почти закончена. Почти…
Дело в том, что Кола уже четвёртый месяц пытался зафиксировать на лице своей героини какое-то особое выражение - неповторимый внутренний огонь, перед которым должно было померкнуть всё остальное. Взгляд, рождающий Миры и открывающий Дверь. И не мог. Словно липкая, плотная плёнка покрывала мир вокруг, отчего тускнел свет, а воздух становился душным. Но однажды плёнка прорвалась, и он встретил Лину… Выражение, мелькнувшее только раз на лице найденной им в Альдомаре девушки, поразило и всколыхнуло. Впрочем, оно вполне могло ему почудиться, просто в силу страстного желания. Наверное, он мог бы его сочинить заново, сам. Но Лина приворожила его. Кола шёл за девушкой следом, не смея окликнуть и страшась потерять. Наконец девушка изволила заметить его молчаливое присутствие и обернулась, фыркнула, взгляд её сразу стал оценивающим, и, не удовлетворившись, она не слишком приветливо осведомилась, какого чёрта ему от неё нужно.
Поражённый тем, как мгновенно изменилось её лицо, Кола не сразу нашёлся, что ответить. О чем же она думала в тот краткий миг? Неужто о деньгах? Он долго не мог связно объяснить ей, какого именно «чёрта» ему нужно, терпеливо снося колкости и издёвки. Но когда он, наконец, решился предложить ей позировать, она тут же, без обиняков, назвала цену. И цена эта была не маленькой, и говорила о том, что девушка отнюдь не простушка и продешевить в этой жизни не намерена ни на грошик.
Кола до сих пор мнилось, что он способен увидеть, разглядеть утерянное выражение лица вновь. Ему не хотелось верить в то, что это одухотворённое создание, на самом деле, совсем не такое. Но до сих пор удовольствие Лине доставляла лишь плата за часы позирования. Чтобы плата была регулярной, Кола продолжал писать вывески и увеселительные картинки для всевозможных питейных и прочих заведений, а иногда и для развратных богачей. Это занятие теперь, когда он нашёл Лину, стало для него поистине мучительным.
Зато когда он расписал уже все трактиры, публичные дома, все фешенебельные рестораны и убогие забегаловки, а также магазины и лавки городка, он пришёл в отчаяние, потому что портреты у него никто не заказывал. (Кроме нескольких надутых и чванливых лавочников, предпочитавших вместо обильного и щедрого натюрморта видеть на вывеске своё собственное драгоценное изображение).
А продавать свои лучшие работы тем, кто довольствовался рекламным китчем, Кола даже и не думал. «Нет, уж лучше утопиться, чем знать, что твои лучшие творения, частицы твоей горящей души, будут висеть в комнате равнодушного торгаша, заботящегося лишь о росте собственного живота и престижа». Что тут скрывать – Кола не являлся художником престижным, ибо был чужаком для альдомарцев. Имелись художники побогаче, повальяжнее и поизвестней его.
И Кола объезжал по выходным область, вымаливая заказы.
Но теперь, с кистью в руке, созерцая прекрасную девушку, Кола чувствовал себя счастливым. Он ощущал необыкновенную лёгкость и волнение – предвестников вдохновения.
«Надо сегодня обязательно успеть. Обязательно успеть…» - подумал Кола. – «Что бы такое сделать, чтобы задержать её?»
- Лина, что ты любишь больше всего на свете? – спросил он, неожиданно для самого себя. И почувствовал, что готов покраснеть от нелепости вопроса. «Только бы не ответила, что деньги», - испугался он.
Лине вопрос почему-то не понравился. Она повела плечом, окинула Кола взглядом сверху вниз и не удостоила ответом.
- Мне холодно, - сказала она капризным тоном избалованного ребёнка. - Вечно у тебя сквозит. Неужели трудно заделать щели?
«Сейчас начнётся», - вздохнул удручённый Кола, любуясь её удивительным лицом. – «Мучительница…»
Нельзя сказать, чтобы Лина была хорошей натурщицей – Кола знавал и получше: куда профессиональнее и терпеливей. Но в ней, увы, было природное чутьё и вкус, это несомненно. Она могла бы стать великой натурщицей, вдохновительницей – или заурядной моделью для подиума.
Его картина…
Она привиделась ему однажды в блаженном полусне, в полуденной дрёме под великолепной оливой, и поразила в самое сердце. Но жизнь и сон – это не тождество, хоть они иногда и бывают очень похожи. Найти то, что пригрезилось во сне – возможно ли это?
Кола всегда везло с типажами – в такой замечательной стране не было недостатка на выразительные, острохарактерные лица и фигуры. Люди, окружающие его сивиллу, скомпоновались быстро. В Альдомаре ему повезло вторично. Повезло ли?
«Призыв к добру и миру, ко всему светлому, чистому и ясному, что составляет Божественную сущность», - говорил Кола, показывая наброски старику Пикколо. Тот посмеивался своей знаменитой кривой ухмылкой в левый, гордо торчащий, ус, хлопал по плечу, а поздним вечером, после работы, уводил в свою комнату и до утра рассказывал о тех удивительных встречах с гениальными художниками, что подарила ему судьба. Об их мучительно трудных путях почти к каждой своей картине, к каждому открытию, каждому новшеству. О насмешках и брани, которые им приходилось порой выносить, о бедности и даже нищете, но никогда – нищете духа.
Рассказывал Пикколо – мастер рассказа – вдохновенно, ус его дрожал, а глаза сверкали. Пикколо учил Кола не просто рисовать, а чувствовать фактуру и холста, и окружающего мира, чувствовать свои руки, как инструмент, и инструмент, как руки. Чувствовать энергетику окружающего пространства, музыку Божественного Космоса, который незримо присутствует в любом земном предмете и существе. Пикколо и сам в последние годы был беден, ибо отказался от благ и богатств ради свободы, и Кола остался его единственным учеником. Учитель не раз с гордостью заявлял, что он - нищий по призванию, как полубрат-спиритуал. И, в конце концов, он перестал рисовать, считая, что лучшее творчество – это мысль созидающая.
Когда Кола похоронил старика на собственные невеликие средства, он написал по памяти его портрет, и этот портрет был куплен за приличные деньги, на которые Кола приобрёл новые краски, мелки, масло, кисти, бумагу и холсты – ведь Учитель давно пропил своё имущество, а что не пропил, то потихоньку растаскивали бывшие ученики. Многие из них ныне процветали, а портрет Пикколо работы Кола стал стоить баснословно дорого – как это часто случается, после смерти любая, даже самая малая и нестоящая работа Пикколо возросла в цене…
Кола пытался пересказывать истории Пикколо Лине, вкладывал в них всю изобретательность и актёрский талант, Лина позволяла себе снисходительно улыбаться, но в целом они навевали на неё явную скуку. Зато она живо интересовалась доходами художников, и едко и не без рационального зерна критиковала их бескорыстие и подвижническую готовность страдать ради искусства.
Каждую ночь, ложась спать на голодный желудок, Кола слышал мелодичный голос Лины, учащей его жить.
- Ты мнишь себя великим художником, Кола-неудачник? Так что же ты так скупо себя оцениваешь? Ты вполне можешь брать больше – и за портреты, и за вывески. А для того надо научиться пускать пыль в глаза. А иногда – и научиться угождать клиентам. Вот как я! – Лина вскинула руки и закружилась, воздушная оранжевая юбка взлетела, обнажая великолепные, стройные ноги. – Тебе ещё учиться и учиться. Ведь все твои работы рано или поздно пойдут лишь на растопку печи…
«Неправда!» - хотелось воскликнуть тогда Кола. – «После смерти художники неизмеримо вырастают в цене, это закон мирового ехидства и несправедливости! Мои картины не пойдут на растопку! Они останутся в веках, да и умирать я пока не собираюсь!»
- Я уже слышала почти все эти истории, Кола-неудачник. Твои анекдоты – с длинной бородой, придумай что-нибудь поновее. Мне скучно, и хочется домой. Ах, как ты уныл со своими картинами! За всё это время ты даже ни разу не пригласил меня в ресторан! Не то, что Тино Турано.
Тино Турано… Выскочка, приобретший имя, прежде всего, на спекуляциях полотнами художников, умерших в безвестности. Закоснелая бездарность, поднаторевшая на заученных раз и навсегда приёмах. Однако – известный в кругах таких же выскочек- снобов. Имя Тино Турано резало Кола по живому, карябало и щипало. Не от зависти, нет, от досады, что такие процветают и выдают своё искусство за истинное, в то время как такие, как великий Пикколо, умирают в безвестности. Тино Турано был антиподом Кола, антагонистом той концепции жертвенности и верности в служении высокому искусству, что Кола перенял безоговорочно, раз и навсегда, приняв эстафету от Пикколо.
- Да-да, ты настолько постен, что даже не пытаешься ухаживать. Не понимаю я тебя, - голос Лины стал сочувственным, но в глазах светилась злая насмешка. – Кола, ты рисуешь меня, заставляешь раздеваться, но ни разу даже не коснулся. Неужели я не вызываю желания, неужели ты воспринимаешь меня, как мёртвую куклу? Или ты так холоден, или ущербен.
Сердце Кола сделало виртуозный пируэт, и дыхание перехватило. Кола избегал подобных разговоров. Он слишком хорошо знал, как это иногда случается – девчонка набрасывается на мужчину, а потом кричит об изнасиловании. Потому он всегда старался держаться от Лины на расстоянии вытянутой руки с кистью.
Но к чему сейчас эти разговоры? Не ждёт ли кто за оградой наготове?
Но – Лине не нужен был Кола: возраст почти стариковский – а не имени, ни денег, ни имущества. Никчемный человек! Такой не стоит даже краткой потехи. Нет, она подарит себя достойному чистенькой!
- А ведь ребята с улицы Марин видели, как я к тебе захаживаю. Недавно Мико спросил меня: «Эй, Лина, что это ты делаешь в доме сеньоры Гаэли, никак прибираешься?» А Тони добавил: «Смотри, осторожнее, там живёт сумасшедший Кола, не заигрывай с ним. Кто его знает, что он может выкинуть!»
Кола знал братцев Тони и Мико – те ещё бедокуры!
- Что ты хочешь этим сказать?
- Что за тобой остаётся должок – не забывай!
- Вот как…
- Ты не желаешь работать в тандеме? – продолжала Лина. - Я бы многому тебя поучила. Тогда ты смог бы мне платить куда больше, и смог бы на кое-что рассчитывать… Кто знает – вдруг я захотела бы тебе помочь стать большим человеком? Или что-то ещё? – она заговорщицки подмигнула, наслаждаясь произведённым эффектом. - Впрочем, нет. Открою тебе один секрет, слепец. Я ухожу в мастерскую Тино Турано. Он уже сколотил приличное состояние. Он меня устраивает по всем параметрам! И по объёму кошелька – в первую очередь. Я сумею его обработать. А твоя конура – только для дворовых собак!
Кола опешил и прикипел к стулу. Неужели сеансам конец? Похоже на то. Лина должна была рано или поздно это сделать, показав истинный оскал своей натуры. Как это может статься, что в такой красоте таится такая трясина, полная тины и пиявок с лягушками?
Кола думал с горечью – неужели в Земном Королевстве не бывает совершенства? Ему встречались чудесные женщины – красивые, весёлые, заботливые, влюблённые, а он всё искал, искал свой недостижимый идеал. И вот нашёл – но как далёк от идеала этот «идеал»!
- Да, вы действительно не можете мне позировать, Лина. Ни сейчас, ни вообще, - сказал он задумчиво, в глазах его появилось любопытство – он впервые рассматривал Лину, как некое причудливое и уродливое насекомое, не имеющее к нему никакого отношения. – Я ошибался в вас. Вы далеко не красавица, и далеко не идеал, а уж от пифии далеки, как северный полюс от Альдомары. Ваше лицо способно будет привлечь лишь недомерков от искусства типа Тони Турано. Не сомневайтесь, он навешает на вас пошлых веночков и сотворит банальную нимфу. От вас никто и никогда не дождётся ни доброго слова, ни помощи, а только рецептов по добыванию денег. Вы – вполне заурядная девушка, и ваши прекрасные зелёные глаза никогда не перекрасят вашу серую душу.
Лина побледнела и на миг потеряла дар речи. Потом спрыгнула с подставки, затопала ногами.
- Ты у меня в руках, сеньор художник, не забывайся, кто я - и кто ты! Я тебя прищучу при первой же возможности, так и знай!
- Вон, - вдруг сказал художник тихим и звенящим голосом.
- Что?
- Вон.
Лина завизжала, точно кошка, подскочила к Кола и со всего маху ударила его по щеке – раз, и ещё раз. Потом, сразу успокоившись, повернулась и вышла вон. Застучали каблучки по старой лестнице. Хлопнула входная дверь. Кола долго стоял, зажмурившись. Злость и гнев в нём становились жгучей тоской. Ему хотелось броситься за ней вслед, упасть на колени, ползать в пыли, умолять, расплескать всю свою жизнь по капле ради неё… Ах, как смеялся и горевал бы над ним старый, мудрый Пикколо! Кола зябко поёжился. «Совсем один. Да. Совсем один», - сказал он вслух.
Потом открыл глаза.
В мансарде ничего не изменилось, хотя Кола и остался совсем один. Нет, ничего не изменилось. По-прежнему лился свет из высоких узких окошек под крышей, падая на его картины, высвечивая сивиллу в белой драпировке с вдохновенным лицом.
Кола внимательнее взглянул на картину – и вдруг… вдруг ему стало ясно, что теперь Лина вовсе не нужна ему. Нет, не нужна. Если раньше он не мог просуществовать без неё ни дня, томился, болел и бредил, не мог работать, ибо каждый мазок ложился не так, как надо, и свет казался серым, то теперь стало ясно, что это именно она мешала сосредоточиться. И чем дольше она оставалась рядом, тем больше пожирала радости жизни, вдохновение, силы – словно ненасытный и равнодушный к чужим горестям вампир. Чем дольше она оставалась подле, тем дальше уходил он от завершения картины.
Кола знал, что справится без неё. Да, это так! Кола вышел в открытый Космос – и не задохнулся! Он выжил!
А её угрозы натравить дружков… Мелкие укусы обнаглевшей, но трусливой дворняжки. Он их не боится. Он готов с ней расстаться. Расстаться навсегда. Девушка на картине куда прекраснее настоящей Лины… Возможно, в один прекрасный день она станет его Галатеей и позовёт за собой в открывшуюся Дверь...
Tags: моё творчество, сказка, художник
Subscribe

  • Ихто там?? Это я, Тибетский почтальон Печкин...

    Да уж... внимательнее к чувствам других... Куда уж внимательнее! От этой чрезмерной внимательности и болею... И ну - внимательна, что дальше? В…

  • Египетский гороскоп

    Ну-ка, ну-ка... Ишь ты, Клеопатра! Чего удумала! ОСИРИС Я!! Хе-хе! А где же моя картинка с характеристиками? ПИКНИК - ИДЕАЛ ПИКНИК - LIVE…

  • Мой хрустальный шар

    Заглянуть в хрустальный шар Ох! Хорошо-то как... Дважды-то входят, но всему свои сроки... Думаю, уже не ко времени тотальные изменения. Надо…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 12 comments

  • Ихто там?? Это я, Тибетский почтальон Печкин...

    Да уж... внимательнее к чувствам других... Куда уж внимательнее! От этой чрезмерной внимательности и болею... И ну - внимательна, что дальше? В…

  • Египетский гороскоп

    Ну-ка, ну-ка... Ишь ты, Клеопатра! Чего удумала! ОСИРИС Я!! Хе-хе! А где же моя картинка с характеристиками? ПИКНИК - ИДЕАЛ ПИКНИК - LIVE…

  • Мой хрустальный шар

    Заглянуть в хрустальный шар Ох! Хорошо-то как... Дважды-то входят, но всему свои сроки... Думаю, уже не ко времени тотальные изменения. Надо…